«Девушка и смерть» - когда прошлое не закрыто, а справедливость отказывается молчать

Есть спектакли, которые не стремятся доставить удовольствие, а требуют внутреннего столкновения. «Девушка и смерть», поставленный в театре Беэр-Шевы, именно из таких работ: интенсивное, местами удушающее произведение, не предлагающее удобных решений и заставляющее зрителя оставаться с вопросами еще долго после того, как гаснет свет.

С первых минут становится ясно - это не обычная драма. Действие разворачивается в уединенном загородном доме в Чили начала 90-х годов, вскоре после падения диктатуры. На сцене всего три персонажа, но пространство, которое они открывают, куда шире: память, травма, вина, молчание и непреодолимая пропасть между юридической и внутренней справедливостью.

Эфрат Боймольд в роли Паулины демонстрирует редкую по силе игру. Это физически и эмоционально требовательная роль, и она несет ее без поблажек - ни к себе, ни к зрителю. Ее героиня не ищет автоматического сочувствия и временами намеренно отталкивает. Именно в этом и заключается правда спектакля: жертва не обязана быть приятной, спокойной или симпатичной, чтобы ее боль была подлинной.

Ей противостоят Йоав Донат и Рон Биттерман, выстраивающие напряженную, ускользающую и мучительно моральную систему отношений. Каждая реплика, каждое молчание наполнены двойным смыслом: тем, что сказано, и тем, что, возможно, было скрыто. Спектакль постоянно балансирует на тонкой грани между уверенностью и сомнением, признанием и возможностью роковой ошибки.

Режиссура Амира Й. Вольфа точна и умна. Выбор сценического решения с меняющимися углами обзора - не прием ради эффекта, а часть высказывания: нет единой истины, нет исключительной точки зрения. Использование видео и крупных планов усиливает напряжение и заставляет зрителя смотреть в лицо - в прямом и переносном смысле - персонажам и самому себе.

Однако то, что делает «Девушку и смерть» особенно болезненно актуальной для израильского настоящего, - это контекст. Понятия похищения, изнасилования, следственных комиссий, моральной ответственности и мести больше не абстрактны. Они существуют здесь и сейчас. Спектакль напрямую не говорит об Израиле, но отзвук очевиден и порой леденящий. Это не тонкая аллегория, а резкое зеркало, поставленное перед реальностью, в которой коллективная травма все еще ищет язык.

Это пьеса, не позволяющая сбежать. Здесь нет утешительного катарсиса и закрытого финала. Есть прежде всего глубокое чувство дискомфорта - и, возможно, это самый большой комплимент, который можно ей сделать.