«Наша травма невидима, но боль реальна»: ветераны с ПТСР требуют от государства иной реабилитации

Смерть сержанта резерва Уильяма Шакина (да будет благословенна его память), солдата-одиночки из США, который пошёл добровольцем в ЦАХАЛ и воевал в секторе Газа, вновь вызвала волну отчаяния и протеста среди ветеранов с боевой психической травмой (ПТСР). Для участников протестного палаточного городка возле Кнессета это очередной сигнал о срочной необходимости глубоких изменений в том, как государство выявляет, признаёт и реабилитирует бойцов, столкнувшихся с посттравматическим синдромом.

Коби Коэн, ветеран с ПТСР, чья семья живёт в Беэр-Шеве, уже долгое время живёт в палаточном лагере у здания Кнессета. В беседе с корреспондентом «Новостей Беэр-Шевы и Негева» он описывает борьбу, которая не прекращается, даже когда парламент уходит на каникулы.

«Я нахожусь в палаточном городке ветеранов с боевыми травмами», — рассказывает он. «Произошли новые случаи самоубийств, и в Кнессете состоялось экстренное заседание. Ощущения тяжёлые. Кнессет может уйти на каникулы, но наше бедствие на каникулы не уходит».

Коэн и Меир Кадош, его соратник по борьбе, выдвигают серьёзные претензии к оборонному ведомству и государственным органам. Наряду с критикой они предлагают и практическое решение: создание реабилитационной деревни в Негеве или на Голанах, где ветераны с ПТСР могли бы жить в спокойной обстановке и вести работу с молодёжью из групп риска и людьми с особыми потребностями.

Уилл репатриировался в Израиль, чтобы воевать

Уильям Шакин, 25 лет, из Нью-Йорка, приехал в Израиль после событий 7 октября и призвался в рамках программы «МАХАЛЬ» (для иностранных добровольцев). Он служил бойцом в 13-м батальоне бригады «Голани» и принимал участие в боях в секторе Газа.

Во время службы он потерял друзей и, по словам его семьи и близких, переживал тяжелейшее душевное расстройство. После возвращения в США он ушёл из жизни 9 августа 2026 года.

Его смерть вызвала волну критики в отношении непрерывности оказания помощи солдатам-одиночкам и демобилизованным бойцам, возвращающимся в страны своего происхождения. Шакин не был официально признан пострадавшим от ПТСР при жизни.

Министерство обороны сообщило после случившегося, что обращений о признании инвалидности на его имя зафиксировано не было, и добавило, что реабилитационный отдел оказывает помощь в том числе и находящимся за пределами Израиля. Семья обратилась с просьбой похоронить его на военном кладбище в Израиле. Представители ЦАХАЛа заявили, что он скончался не в период прохождения военной службы, и его случай рассматривается в соответствии с правилами, установленными для подобных ситуаций.

Смерть Шакина в глазах участников палаточного протеста — не просто частный случай. Она символизирует огромный риск, возникающий, когда боец сталкивается с тяжёлой психологической травмой, не пройдя до конца процесс лечения и реабилитации.

Двенадцать месяцев за закрытой дверью

Коэн описывает посттравматическое расстройство как невидимую снаружи травму, которая, тем не менее, полностью овладевает жизнью человека.

«Психическая травма — это нечто очень осязаемое», — говорит он. «Внешне человек может выглядеть так, будто всё в порядке, но внутри он находится в постоянной борьбе. В течение двух лет я был заперт дома».

По его словам, даже члены семьи могут опасаться подавать заявление на признание инвалидности из-за стигмы и страха навредить будущему ветерана.

«Мой отец работал госслужащим в Димоне. Он говорил мне не подавать заявление, потому что думал, что это испортит мне жизнь. Такое представление было тогда, и оно до сих пор существует у многих людей».

Одной из главных трудностей, на которую указывает Коэн, является страх потери льгот и пособий, если пострадавший от ПТСР попытается вернуться к работе, волонтёрству или активной жизни.

«Люди боятся поработать даже несколько часов или принести пользу обществу», — утверждает он. «Они опасаются, что система увидит их кратковременную активность и решит, что их состояние улучшилось и они больше не нуждаются в помощи. Вместо того чтобы стимулировать реабилитацию, этот страх парализует».

Коэн также утверждает, что проверки со стороны системы и отслеживание публикаций в социальных сетях только углубляют атмосферу недоверия. (Отметим, что это его личные утверждения, к которым в рамках статьи не прилагались доказательства или точечный ответ Министерства обороны).

«Ночь — это не совсем ночь»

По словам Коэна, даже после окончания боя тело и разум не всегда получают сообщение о том, что всё позади.

«Ночь — это не совсем ночь», — рассказывает он. «Мы просыпаемся от кошмаров и постоянно находимся в состоянии боевой готовности. Я принимаю лекарства. Есть люди, находящиеся в ещё более тяжёлом состоянии, а есть те, кто вернулся на резервистскую службу и снова столкнулся с триггерами, отбросившими их назад».

Симптомы проявляются у всех по-разному. Они могут включать постоянную сверхбдительность, нарушения сна, кошмары, избегание, вспышки гнева, депрессию и трудности с реинтеграцией в семью и работу. Поскольку травма не всегда видна глазу, окружающие могут ошибочно принимать поведение, вызванное тяжелым состоянием, за нежелание идти на контакт, агрессию или неспособность функционировать.

Для участников протеста это один из главных системных изъянов: пропасть между тем, как общество принимает физически раненого человека, и тем, как оно относится к человеку с раненой душой.

118 случаев самоубийств

Меир Кадош говорит, что у них есть данные о 118 ветеранах с ПТСР и солдатах, покончивших жизнь самоубийством. Коби Коэн также заявил, что число случаев, собранных участниками протеста, уже превысило отметку в 100 человек.

Однако эти цифры не являются официальными суммарными данными ЦАХАЛа или Министерства обороны. В отсутствие единой и прозрачной государственной базы данных, охватывающей все группы, невозможно официально установить, соответствуют ли все эти случаи одинаковым критериям и связаны ли они напрямую с ПТСР после службы.

В ходе публичных дискуссий по этой теме также поднимались вопросы об информационных пробелах и отсутствии непрерывного наблюдения за демобилизованными солдатами и резервистами после окончания службы.

Каждый случай — это целая судьба, а сложность заблаговременного выявления человека в группе риска требует непрерывной цепочки помощи, доступности поддержки и последующего наблюдения даже после увольнения в запас.

(Фото: Крик о помощи ветеранов с ПТСР в Кнессете / Телеканал Кнессета)

Серьёзные претензии к системе

Кадош высказывает крайне резкиепретензии в адрес государства. По его словам, ветераны с боевыми травмами порой воспринимают процедуры признания и лечения как издевательство, а не как реабилитационный процесс.

Он также заявил, что у системы якобы есть финансовый интерес в сокращении числа признанных инвалидов. (У нас нет данных, подтверждающих это утверждение, оно приводится исключительно как его личное мнение).

Кадош критикует и то, как кураторы реагируют на случаи, когда ветеран с ПТСР попадает в состояние крайнего психоэмоционального кризиса у себя дома. По его утверждению, службы, прибывающие на место, не всегда понимают, что перед ними человек в состоянии острой посттравматической реакции.

«К нему относятся как к преступнику, вместо того чтобы понять: он находится внутри травматического переживания», — говорит он. «Нужно обучать бригады распознавать боевой шок, уметь успокаивать, проявлять эмпатию и вызывать соответствующих специалистов».

По его словам, нельзя игнорировать риск для полицейского, членов семьи или самого ветерана, однако применение силы без понимания психологического контекста может только эскалировать ситуацию.

«Мы просим реабилитации, а не просто пособия»

Коэн подчёркивает, что главное требование участников протестного лагеря не сводится к увеличению выплат.

«Деньги интересуют нас не так, как реабилитация», — говорит он. «Мы хотим настоящего лечения, возможности вернуться к жизни и системы, которая не будет доводить людей до края. Реабилитация — чтобы больше не было самоубийств».

По его словам, реабилитация должна включать доступную и непрерывную психологическую помощь, сопровождение семей, содействие в трудоустройстве без риска потери статуса и льгот, адаптированное жильё, а также поддержку тех, кто проживает за пределами Израиля.

Коэн напоминает об Ицике Саидиане, инвалиде ЦАХАЛа, совершившем самоподжог перед зданием Реабилитационного отдела в 2021 году, и утверждает, что тот случай должен был привести к фундаментальным изменениям.

«Когда Ицику сказали "извини", я спросил: как довели человека до такого состояния?» — говорит он. «Нельзя ждать новой трагедии, чтобы система наконец сдвинулась с места».

Мечта: реабилитационная деревня в Негеве

Наряду с критикой Меир Кадош представляет проект, который он называет «Тройственная деревня». Согласно концепции, будет создано реабилитационное поселение, сочетающее три группы: ветеранов с боевой травмой, подростков из групп риска и людей с особыми потребностями (включая людей с аутизмом и синдромом Дауна).

В рамках этой программы ветераны с ПТСР будут выступать в роли наставников и значимых взрослых для подростков. Деревня предложит жильё в тихом месте, сельскохозяйственную и общинную деятельность, работу и среду, позволяющую ветеранам снова почувствовать свою необходимость.

«Мы не хотим, чтобы нас выбрасывали в психиатрические отделения и думали, что на этом лечение окончено», — говорит Кадош. «Мы хотим землю и жизнь со смыслом. Ветераны с ПТСР могут направлять молодёжь, беречь её от преступности и наркотиков, давать им рамки».

По его словам, подобно тому, как квартиру адаптируют для человека с физической инвалидностью, необходимо адаптировать жизненное пространство и для человека с посттравматическим расстройством.

«Человек с боевой травмой, живущий в плотно застроенном доме, может реагировать на каждый хлопок двери, крик или внезапный шум. Ему нужны пространство и тишина. Я хочу жить на участке в один дунам в Негеве или на Голанах, жить с достоинством и не стыдиться того, что у меня ПТСР».

Данная программа пока не представлена как утверждённый государственный проект; по ней не озвучены конкретное местоположение, бюджет или сроки. На данном этапе речь идёт об инициативе, которую участники протестного лагеря намерены продвигать на встрече с правительством и властями.

Ни правые, ни левые

Кадош говорит, что борьба не является партийной. Он критикует избранников народа как справа, так и слева, но отмечает нескольких депутатов Кнессета, которые, по его словам, выслушали участников протестного лагеря, среди которых Михаль Вольдигер, Пнина Тамно-Шата и Тали Готлиб, а также спикер Кнессета Амир Охана.

«В армии не было политики», — говорит он. «Мы служили вместе — евреи, арабы, друзы, эфиопские евреи и русские. Когда мы воевали, мы не спрашивали, кто за кого голосует. Забота о нас также должна быть выше политики».

Коэн и Кадош просят, чтобы обсуждения в Кнессете не заканчивались заявлениями или выражением солидарности. Они требуют механизма, который пересмотрит процедуры признания, сократит время ожидания, обеспечит непрерывность лечения и позволит пройти профессиональную и общинную реабилитацию без страха.

Для Коэна, который продолжает жить в палаточном городке возле Кнессета, пока его родители находятся в Беэр-Шеве, эта борьба — за право вернуться к жизни.

«Люди видят палатку и протест», — говорит он, «но за каждой палаткой стоит человек, который был готов отдать всё ради государства. Теперь он просит, чтобы государство не отказывалось от него».

Помощь в кризисной ситуации

Если вы или близкий вам человек сталкиваетесь с душевным неблагополучием или суицидальными мыслями, не оставайтесь в одиночестве. Можно обратиться в службу «ЭРАН» по телефону 1201, в центр поддержки «НАТАЛЬ» по телефону 1-800-363-363, в горячую линию Министерства социального обеспечения 118, в горячую линию Отдела реабилитации Министерства обороны или в ближайшее отделение экстренной медицинской помощи. В случае непосредственной опасности следует звонить по номеру 100 или 101.